Живопись цветового поля

Марк Ротко родился в 1903 году в Двинске — нынешнем латвийском Даугавпилсе — под именем Маркус Роткович и в десять лет уехал с семьёй в Портленд. Через сто десять лет, в 2013 году, в его родном городе открылся Арт-центр Марка Ротко, куда наследники художника передали несколько оригинальных работ. Это самая короткая дорога от живописи цветового поля к нашей части света — и, пожалуй, самая неожиданная.

Само направление выросло внутри абстрактного экспрессионизма в конце 1940-х как его тихое крыло. Ротко, Барнетт Ньюман и Клиффорд Стилл отказались от энергичного мазка, которым прославились Джексон Поллок и Виллем де Кунинг, и стали работать огромными, почти однородными плоскостями цвета. Картина перестала быть сценой действия художника и превратилась в пространство, в котором стоит зритель. Ротко советовал смотреть на свои полотна с близкого расстояния, чтобы цвет занимал всё поле зрения, а Стилл не любил выставляться в группах и требовал отдельных залов. Масштаб здесь не жест тщеславия, а часть метода. Ньюман назвал свою красную композицию шириной более пяти метров «Vir Heroicus Sublimis» — «Человек, героический и возвышенный» (1950–1951, MoMA). Как отдельное течение его выделил критик Клемент Гринберг в середине 1950-х.

Второе поколение пришло с технической находкой. В 1952 году Хелен Франкенталер написала «Горы и море», выливая разбавленную краску прямо на незагрунтованный холст, так что цвет впитывался в ткань, а не лежал поверх. В 1953 году её мастерскую посетили Моррис Луис и Кеннет Ноланд, приехавшие с Гринбергом из Вашингтона, и оба приняли метод пропитки. Луис позже лил краску потоками, Ноланд писал концентрические «мишени». В 1964 году Гринберг собрал их и ещё почти три десятка художников на выставке «Постживописная абстракция» в Музее искусства округа Лос-Анджелес. Среди участников был Жюль Олицки, родившийся в 1922 году в местечке Сновск на Черниговщине.

Восприятие было двойственным. Для Гринберга эта живопись была вершиной модернизма — искусством, очищенным от всего, кроме плоскости и цвета. Противники видели в ней декоративность. Сам Ротко отвергал разговоры о «цвете ради цвета» и настаивал, что пишет трагедию и экстаз. Показательна история заказа для ресторана «Четыре сезона» в нью-йоркском Сигрэм-билдинг: в 1958–1959 годах Ротко написал серию тёмно-красных панно, но вернул аванс и отказался от заказа. Девять из них он подарил галерее Тейт; они прибыли в Лондон в феврале 1970 года, в день, когда художника нашли мёртвым в мастерской.

Через год, в феврале 1971-го, в Хьюстоне открылась капелла Ротко — восьмиугольное здание с четырнадцатью его полотнами, задуманное меценатами Джоном и Доминик де Мениль. Ротко не увидел её открытия. Работы для капеллы он закончил в 1967 году; за это время его палитра потемнела до почти чёрных фиолетовых и бордовых тонов, и многие первые посетители говорили не о живописи, а о тишине. Капелла стала самым известным примером того, как абстрактная живопись берёт на себя функцию, которую раньше выполняли иконы и алтари.

К середине 1960-х у цветового поля появились наследники и противники одновременно. Минималисты — Дональд Джадд, Фрэнк Стелла — довели идею плоскости и целостного поля до предмета и серии. Оп-арт сделал цвет оптическим аттракционом. А сама живопись цветового поля осталась одной из последних больших глав американского модернизма, после которой разговор о «чистой» живописи уже не возвращался в прежнем виде.