Неоклассицизм

Всё началось с лопаты. В 1738 году под пеплом Везувия начали раскапывать Геркуланум, в 1748-м — Помпеи, и Европа впервые увидела античность не по мраморным обломкам, а в бытовых подробностях: фрески, мебель, лампы. В 1755 году в Рим приехал саксонский библиотекарь Иоганн Иоахим Винкельман, только что выпустивший «Мысли о подражании греческим произведениям». Его формула «благородная простота и спокойное величие» стала лозунгом поколения, уставшего от завитков рококо.

Новое искусство выступало против прихоти и чувственности — за ясный контур, сдержанный цвет и сюжет, который чему-то учит. Друг Винкельмана Антон Рафаэль Менгс в 1761 году закончил в римской вилле Альбани фреску «Парнас», которую сразу назвали образцом нового стиля. Изящные пасторали Франсуа Буше на этом фоне вдруг показались легкомысленными, и Дени Дидро в своих обзорах Салонов уже открыто упрекал его в фальши. Рим превратился в мастерскую всей Европы: там работали швейцарка Анжелика Кауфман и венецианец Антонио Канова, превративший мраморную скульптуру в холодную и безупречно гладкую мечту об Элладе.

Самым сильным голосом направления стал Жак-Луи Давид. «Клятву Горациев» (1784–1785, Лувр) он писал по королевскому заказу Людовика XVI, а на Салоне 1785 года картина произвела фурор. Через восемь лет тот же художник, теперь депутат Конвента, написал «Смерть Марата» (1793, Королевские музеи изящных искусств, Брюссель) — светскую икону революции. Он голосовал за казнь Людовика XVI, того самого короля, что заказал ему «Горациев», а после падения Робеспьера в 1794 году сам оказался в тюрьме. При Наполеоне Давид стал первым живописцем империи и создал огромную «Коронацию» (1805–1807, Лувр).

Из его мастерской вышли Антуан Жан Гро, Анн Луи Жироде, Франсуа Жерар и Жан Огюст Доминик Энгр. Последний, получив Римскую премию в 1801 году, почти два десятилетия прожил в Италии. Он довёл культ линии до предела, но парадоксальным образом: «Большая одалиска» (1814, Лувр) с её неправдоподобно длинной спиной смутила современников не меньше, чем романтики. Энгр десятилетиями защищал классическую традицию, а Салон 1824 года, где рядом висели его «Обет Людовика XIII» и «Резня на Хиосе» Эжена Делакруа, превратился в открытое столкновение двух лагерей. Свою «Турецкую баню» Энгр закончил уже в 1862 году, когда неоклассицизм давно стал историей.

В России направление получило имя классицизма и определило облик Петербурга. Приглашённый Екатериной II Джакомо Кваренги строил для двора, Андрей Воронихин возвёл Казанский собор (1801–1811) и Горный институт (1806–1808). Императорская Академия художеств воспитывала живописцев по тем же правилам античного образца. Скульптор Иван Мартос и живописцы академической школы переводили античный идеал на язык русских сюжетов — от надгробий до памятника Минину и Пожарскому. В Эрмитаже хранится одна из главных работ Кановы — «Три грации», заказанные императрицей Жозефиной: в Петербург скульптуру привёз её внук Максимилиан Лейхтенбергский.

К 1830-м неоклассицизм окаменел в академическую норму, против которой бунтовали романтики, а затем реалисты. Но его язык пережил эпоху: колоннады правительственных зданий XIX–XX веков, академический рисунок с гипсов и даже «возвращение к порядку» после Первой мировой — всё это наследство Винкельмана и Давида.