Неопримитивизм

В марте 1912 года, накануне открытия московской выставки «Ослиный хвост», цензура сняла с экспозиции четыре холста Натальи Гончаровой из цикла «Евангелисты». По распространённому объяснению, цензоры сочли, что священным образам не место на выставке с таким названием и такой репутацией. Скандал вышел почти образцовым: молодые художники искали силу в иконе, а государство и церковь увидели в этом кощунство. Так в историю вошёл неопримитивизм — русская ветвь авангарда, которая искала обновления не в Париже, а у себя дома.

Сложилось направление в конце 1900-х годов вокруг Михаила Ларионова и Гончаровой. Их источниками стали икона, лубок, трактирная вывеска, расписная игрушка, каменные бабы из степей, детский рисунок. Это был не стилизаторский интерес к старине, как у художников «Мира искусства», а попытка взять у «низового» искусства его прямоту: плоский цвет, грубый контур, надпись прямо на картине, смещение масштабов. Ларионов писал «Парикмахеров» (с 1907) и солдатский быт — «Отдыхающий солдат» (1911, Третьяковская галерея), Гончарова — крестьянские работы и жатву с монументальной, почти иконной тяжестью форм.

Имя направлению дал Александр Шевченко, в 1913 году издавший брошюру «Нео-примитивизм. Его теория. Его возможности. Его достижения». Но сама линия к тому времени уже была сформирована. В 1910 году Ларионов участвовал в основании «Бубнового валета», а в 1912-м вышел из него, обвинив товарищей в зависимости от Сезанна и Мюнхена, и устроил «Ослиный хвост». Рядом с ним и Гончаровой там выставлялись Казимир Малевич, Марк Шагал, Владимир Татлин и Шевченко. Самой дерзкой стала серия «Венер» Ларионова 1912 года — «Солдатская», «Кацапская», «Еврейская»: грубоватая пародия на классическую наготу. Тогда же появился цикл «Времена года» с нарочито безграмотными надписями, похожими на заборные.

Ларионов умел превращать теорию в событие. В 1913 году он устроил в Москве выставку подлинных икон, лубков и вывесок — народное искусство показали как равное современной живописи. Весной того же года на выставке «Мишень» висели работы грузинского самоучки Нико Пиросмани, найденного годом раньше в духанах Тифлиса Михаилом Ле-Дантю и братьями Зданевичами. А в сентябре 1913 года в Художественном салоне Клавдии Михайловой открылась ретроспектива Гончаровой — более восьмисот работ. Когда её повезли в Петербург, цензура снова сняла религиозные картины.

Критика встречала неопримитивистов насмешками: само название «Ослиный хвост», по распространённой версии, отсылало к парижскому розыгрышу 1910 года, когда в Салоне независимых выставили картину, «написанную» хвостом осла. Газеты писали о дикарях и хулиганах. Гончарова в предисловии к каталогу своей выставки 1913 года ответила иначе: объявила, что отворачивается от Запада и будет учиться у Востока и собственной традиции. Эта позиция сделала неопримитивизм одним из первых в Европе движений, сознательно противопоставивших себя парижскому центру.

Как самостоятельное течение неопримитивизм продержался недолго, примерно до 1914 года, но стал стартовой площадкой для многих. Из него вырос лучизм Ларионова, из него вышли крестьянские циклы раннего Малевича, а через них — путь к супрематизму. Участник «Ослиного хвоста» Шагал развивал ту же лубочную интонацию в своих витебских сюжетах. И сама идея, что икона, вывеска и детский рисунок могут спорить с музейной живописью, стала частью языка всего XX века.