Череп, свеча, часы: как читать голландские натюрморты-ванитас
Череп, свеча, пузыри и лимон с кожурой: откуда взялся ванитас, что значат его символы и где учёные спорят о смыслах — от Лейдена до Эрмитажа.
На «Натюрморте-ванитас» Питера Класа 1630 года почти нет цвета. Коричневый, оливковый, серый — и одна синяя полоска на ленте карманных часов. В гаагском Маурицхёйсе замечают, что этого крошечного мазка хватает, чтобы вся сцена выглядела настоящей. Художник экономит даже на синей краске, а рядом кладёт череп.
Так устроен ванитас — голландский натюрморт, который говорит о смерти языком вещей. Череп, догоревшая свеча, часы, опрокинутый бокал: кажется, это набор символов, который легко выучить по словарю. Но за ним стоят библейская книга, университетский город, богатая торговая страна и долгий спор историков искусства о том, сколько смысла можно вычитать из лимонной кожуры.
Дыхание, пар, суета
Имя жанру дала вторая строка книги Екклесиаста. В латинской Вульгате она звучит как «Vanitas vanitatum… et omnia vanitas», в синодальном переводе — «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета!». В еврейском оригинале на месте «суеты» стоит слово «хевель»: дыхание, пар, то, что исчезает, едва появившись. Голландские художники XVII века писали именно это — не ад и не грех, а скорость, с которой всё проходит.
Начинался жанр с мелочи. По данным энциклопедии «Британника», черепа и другие знаки смерти сначала писали на оборотах портретов позднего Возрождения: лицо — с одной стороны доски, его будущее — с другой. Самостоятельным сюжетом ванитас стал около 1550 года, в моду вошёл к 1620-м и пошёл на спад примерно с середины века. Центром был Лейден — город университета и строгого кальвинизма с его учением о глубокой испорченности человеческой природы.
Сам Клас работал не в Лейдене, а в Харлеме, и это полезная поправка к схеме: ванитас быстро перестал быть местной специальностью. В 1628 году Клас написал «Натюрморт с черепом и пером», который теперь хранится в Метрополитен-музее, и большой «Ванитас с мальчиком, вынимающим занозу» из Рейксмузеума. Во втором рядом с черепом стоят гипсовый слепок античной статуи и палитра с кистями, и музей читает картину как притчу о самой живописи: она тоже лишь видимость.
Маурицхёйсовская доска совсем небольшая — 39,5 на 56 сантиметров, масло на дереве. Музей купил её в 1960 году. Четыре вещи — догоревшая свеча, пустой бокал, часы и череп — складываются в одну фразу: memento mori, помни о смерти.
Стол учёного, за которым никого нет
Лейден 1620–1630-х — одно из самых интеллектуальных мест Европы: университет, типографии, книжные лавки. Неудивительно, что лейденский ванитас похож на рабочий стол учёного. Уолтер Лидтке из Метрополитен-музея называет такие натюрморты специальностью лейденских мастеров и среди них — Давида Байи и молодого Яна Давидса де Хема. Тот самый де Хем позже, уже в Антверпене, прославится пышными фруктами и цветами, но начинал он с книг и черепов.
Самая известная лейденская картина этого рода висит сегодня в Лондоне. «Аллегорию суеты человеческой жизни» Хармен ван Стенвейк — племянник и ученик Байи — написал около 1640 года на дубовой доске размером 39,2 на 50,7 сантиметра. В описании Лондонской национальной галереи вещи на столе делятся на два лагеря: одни напоминают о смерти, другие обещают знание, музыку, вино и богатство.
Лампа здесь только что погасла: над фитилём ещё тянется дымок. Свеча и лампа в ванитасе почти всегда значат одно — жизнь, которая горит, пока не кончилось масло. Но у Стенвейка важно именно «только что». Смерть показана не как состояние, а как событие, случившееся секунду назад.
Раковина рядом с черепом — коллекционная редкость, за которую голландцы платили большие деньги. В натюрморте она работает в обе стороны. Это знак торговли с Востоком и богатства, но, как замечают в Национальной галерее, раковина тоже напоминает об ушедшей жизни: когда-то в ней кто-то жил. Рядом — японский меч, ещё одна дорогая заморская вещь.
Самое интересное в этой картине глазом не увидеть. Рентген показал, что под винным кувшином Стенвейк сначала написал бюст мужчины в венке — вероятно, римского императора, знак земной власти. Потом записал его. Почему — можно только гадать. Возможно, император рядом с черепом показался ему слишком прямолинейной моралью.
Старик и молодой художник
Давиду Байи было около 67 лет, когда он подписал большую доску: «David. Bailij. pinxit. / Ao 1651». Сегодня она висит в зале Рембрандта лейденского музея Лакенхал, который купил её в 1967 году. Картину часто называют автопортретом с символами ванитас, но сам музей осторожнее: «Натюрморт-ванитас с портретом молодого художника». Кто этот юноша с муштабелем в руке, точно не известно.
Зато известно, где здесь сам Байи. По данным музея, он написал себя в небольшом овальном портрете, который держит молодой человек. Получается странная оптика: пожилой мастер смотрит на зрителя из маленькой рамки, а за столом сидит кто-то юный и полный сил. Если это молодой Байи — перед нами автопортрет, разделённый полувеком. Если ученик — что-то вроде завещания. Ответа нет, и картина в нём, кажется, не нуждается.
Женский портрет на стене, по формулировке Лакенхала, возможно, изображает жену художника. Музей замечает, что её лицо проступает ещё раз — призрачной тенью за высоким бокалом, как воспоминание, которое начинает стираться.
Пузыри над столом — самый лёгкий и самый безжалостный знак ванитаса. Ещё римский писатель Варрон в трактате о сельском хозяйстве обронил: «если человек — пузырь», а Эразм Роттердамский включил выражение homo bulla в свои «Адагии», и оно разошлось по Европе. В 1594 году Хендрик Гольциус выпустил гравюру «Quis evadet?» — «Кто избежит?»: ребёнок выдувает пузыри рядом с черепом. Через полвека Байи отпускает пузыри прямо над собственным столом.
Лакенхал предлагает и второй ключ: вещи на столе — это пять чувств. Флейта и лютнист на гравюре отвечают за слух, цветы — за обоняние, пузыри — за зрение, бокал и трубка — за вкус. Удовольствия чувств тоже мимолётны, как и жемчуг, золотые дукаты и серебряный кубок. А чтобы никто не ошибся, в правом нижнем углу лежит записка с той самой строкой: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas». Деталь, о которой вспоминают реже: гравюра у лица молодого художника, по данным музея, повторяет картину Франса Хальса, современника Байи.
Словарь с открытым концом
У ванитаса будто бы есть готовый словарь. Череп — смерть. Свеча, карманные и песочные часы — уходящее время. Раковины, жемчуг, монеты — богатство, которое не заберёшь с собой. Лютня и флейты — удовольствие, которое длится, пока звучит. Книги — знание, которое тоже не спасает. «Британника» добавляет колосья и веточки плюща или лавра: их иногда писали как знак воскресения, так что надежда тоже входила в набор.
Во многом этот словарь составил шведский искусствовед Ингвар Бергстрём. Его книга о голландском натюрморте XVII века — сначала шведская диссертация, в 1956 году изданная по-английски, — приучила целое поколение читать натюрморт как ребус. Потом маятник качнулся обратно. Светлана Алперс в книге «Искусство описания» (1983) доказывала, что голландцы прежде всего хотели точно показать видимый мир, а не зашифровать мораль. Музеи сегодня держатся посередине.
Это хорошо видно на «Натюрморте с позолоченным кубком» Виллема Хеды 1635 года из Рейксмузеума. Музей называет его самой большой и самой впечатляющей картиной художника — почти монохромный пир в серых тонах, 87,8 на 112,6 сантиметра. Серебряная тацца лежит на боку, и её соблазнительно прочитать как опрокинутый бокал ванитаса: пир прерван, всё вверх дном. Но каталог о символике молчит и лишь замечает, что настоящих ванитасов у Хеды немного.
С лимоном та же история. Полуочищенный лимон со спиралью кожуры — любимый мотив голландских «завтраков», и в символических прочтениях его иногда толкуют как образ обманчивой красоты: снаружи золото, внутри кислота. Рейксмузеум, описывая «Натюрморт с пирогом из индейки» Класа, где тоже есть лимон, говорит о другом — о столе, заставленном роскошью со всего света: перцем из Индии, мускатным орехом с Молуккских островов. Возможно, правы обе стороны: зритель XVII века мог любоваться кожурой и при этом помнить, что всё это ненадолго.
Ванитас не отнимает у зрителя удовольствие от вещей. Он просто ставит рядом с ними часы.
Череп, который виден только сбоку
Задолго до лейденцев самый знаменитый череп в истории живописи спрятал Ганс Гольбейн Младший. В «Послах» 1533 года — огромной доске 207 на 209,5 сантиметра — между ногами Жана де Дентвиля и Жоржа де Сельва плывёт вытянутое светлое пятно. Это анаморфоза: череп собирается в правильную форму, если, как советует Национальная галерея, посмотреть на картину снизу от правого угла.
«Послы» — двойной портрет, а не натюрморт, но тема та же. На нижней полке у лютни лопнула струна, рядом лежит лютеранский сборник гимнов, а в левом верхнем углу из-за зелёной занавеси выглядывает крошечное распятие — надежда на спасение, которую легко пропустить. Как вообще читать картины, где главное спрятано, мы разбирали в статье «Как смотреть картину: 7 вопросов».
Испания довела ванитас до крайности. В 1670–1672 годах севильский художник Хуан де Вальдес Леаль написал для церкви Госпиталя Милосердия две картины по заказу Мигеля Маньяры, главы братства Святого Милосердия. Первая называется «In ictu oculi» — «во мгновение ока», это слова апостола Павла о воскресении мёртвых. Скелет одной рукой гасит свечу, а у его ног лежат корона, тиара, книги. Голландский ванитас шепчет, испанский кричит.
Парная картина, «Finis gloriae mundi» («Конец мирской славы»), ещё жёстче: склеп, тела епископа и рыцаря ордена Калатравы, а сверху рука Христа держит весы с надписями «Ni más» и «ni menos» — «ни больше, ни меньше». Обе картины и сегодня в Севилье, в церкви, для которой были написаны. Это редкий случай, когда барочную проповедь в красках можно увидеть там, где она должна была звучать.
Букет, которого не бывает
Цветочный натюрморт кажется полной противоположностью черепу. Но и у него есть второе дно. Ян ван Хёйсум писал букеты, которые не могли существовать в природе: о его «Цветах в терракотовой вазе» (1736–1737) Национальная галерея пишет, что эти цветы не цвели одновременно. Весна и лето в одной вазе — роскошь, доступная только живописи. И роскошь дорогая: в 1774 году эту картину купили на аукционе за 4050 гульденов.
И всё же у ван Хёйсума пара виноградин уже перезрела, а по лепесткам ползут муравьи. Рахиль Рюйш, дочь амстердамского анатома и ботаника, в «Цветах в вазе» пишет рядом с пышными бутонами листья с прожилками, которые, по словам кураторов Национальной галереи, «подходят к концу своей жизни», гусениц и кузнечика, почти спрятанного в жимолости.
Насекомые здесь — те же часы, только живые. Букет начал увядать в ту минуту, когда его срезали, и художница это знает. Рюйш прожила 86 лет — неплохой ответ на вопрос о бренности.
О лилии, которая часто стоит в таких букетах, здесь говорить не будем: её долгая история разобрана в нашей статье о Благовещении в живописи. В цветочном натюрморте старые значения цветов отступают перед новыми — точностью, ботаникой, азартом коллекционера. Но гусеница на листе остаётся.
«Думай о времени» на Дворцовой
Русская глава этой истории — эрмитажная. В декабре 2023 года Эрмитаж открыл в Белом зале Главного штаба выставку «Думай о времени!», построенную вокруг одной картины — «Роскошного натюрморта» фламандца Яна ван ден Хекке, мастера XVII века. Выставка шла до конца марта 2024 года. По сообщению «Фонтанки», огромный, почти двухметровый холст перед показом около года реставрировали в музее, а в Эрмитаж он попал в 1935 году.
Название выставке дала надпись в нотной тетради на картине. В переводе она звучит так: «Все мирские наслажденья исчезнут как дым, думай о времени». Это всё тот же Екклесиаст, только положенный на музыку. С апреля 2024 года, по той же «Фонтанке», натюрморт висит в постоянной экспозиции, в зале Снейдерса, — его легко добавить к нашему маршруту по Эрмитажу.
У ванитаса есть ирония, которую голландцы, кажется, оценили бы. Череп Стенвейка, пузыри Байи, опрокинутая тацца Хеды давно стали музейными сокровищами, переходят из коллекции в коллекцию и стоят целые состояния — то есть превратились в то самое земное богатство, от которого предостерегали. Часы на картинах при этом всё ещё идут.
Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.