Постимпрессионизм: от яблок Сезанна до Таити Гогена
Название «постимпрессионисты» Роджер Фрай выбрал в 1910 году почти от нетерпения. Что объединяет Сезанна, Сёра, Ван Гога и Гогена, кроме того, что они пришли после импрессионистов?
В 1910 году Роджер Фрай готовил выставку новой французской живописи, и у неё никак не складывалось название. Критик Десмонд Маккарти, секретарь выставки, вспоминал, как Фрай в конце концов потерял терпение: «Ну, назовём их постимпрессионистами. Во всяком случае, они пришли после импрессионистов».
Название, выбранное от усталости, прижилось. Им до сих пор называют художников, которые почти не работали вместе и группой себя не считали: Поля Сезанна, Жоржа Сёра, Винсента Ван Гога и Поля Гогена. Что у них общего, кроме даты?
Если коротко, постимпрессионизм — общее имя для французской живописи, которая в 1880-е выросла из импрессионизма и отказалась от его главной задачи: ловить мгновенное впечатление от света. Вместо этого появились упрощённый цвет, твёрдая форма, символ и первые шаги к абстракции. Общего рецепта не было, и путей оказалось по меньшей мере четыре.
Наш каналБольше историй в нашем TelegramЗемлетрясение на Графтон-стрит
Выставка «Мане и постимпрессионисты» открылась 8 ноября 1910 года в Графтон-галереях в лондонском Мейфэре и простояла до середины января. Мане в названии служил мостом: его в Англии уже знали, а следом шли художники, которых английская публика почти не видела. Ядро составили Сезанн, Гоген и Ван Гог, а заодно публике показали Матисса и Пикассо.
Собирали её быстро, и многое здесь продавалось: картины везли торговцы и владельцы из Франции, Германии, Голландии и Америки. Маккарти вспоминал, как Фрай садился перед холстами, упирался руками в колени и повторял: «Чудесно, чудесно».
Публика пришла: журнал The Burlington Magazine насчитал больше 25 тысяч платных посетителей. А критика взорвалась. Роберт Росс в Morning Post от 7 ноября, ещё к пресс-показу, назвал Ван Гога сумасшедшим, а чувства этих художников — интересными разве что «исследователю патологии и специалисту по отклонениям».
Поэт и путешественник Уилфрид Скоуэн Блант 15 ноября записал в дневнике: выставка — «либо очень дурная шутка, либо надувательство». Ниже, в той же записи, он назвал её порнографической.
Были и защитники, среди них художники. Спенсер Гор, один из молодых лондонских живописцев, начал свою декабрьскую рецензию с признания, что писать о выставке трудно: картины «так плохо приняли». Некоторые вещи он при этом назвал «чрезвычайно интересными».

Досталось и самому Фраю. Маккарти вспоминал, что «добрые люди называли его сумасшедшим» и напоминали, что его жена в лечебнице. Сам Маккарти в 1945 году назвал ту зиму «художественным землетрясением 1910 года».
Через четырнадцать лет Вирджиния Вулф, близкая подруга Фрая, напишет в эссе «Мистер Беннет и миссис Браун»: «В декабре 1910 года или около того человеческий характер изменился». Выставку она прямо не называет, но дату с тех пор связывают именно с Графтон-галереями.

Стол без прямых углов
Сезанн (1839–1906) был старшим из четверых. Он выставлялся с импрессионистами, но к концу 1870-х уехал работать один на юг, в Экс-ан-Прованс.
Ему приписывают фразу, что из импрессионизма он хотел сделать «нечто прочное и долговечное». И ещё одну: «Яблоком я удивлю Париж». Обе дошли в пересказах, но яблоки в его натюрмортах действительно появляются снова и снова.
«Корзину с яблоками» Париж увидел в 1895 году, на выставке, которую устроил торговец Амбруаз Воллар. Это одна из редких подписанных Сезанном работ, а сама выставка стала первой почти за двадцать лет возможностью увидеть его живопись. Холст невелик, 65 на 80 сантиметров.

Музей называет этот стол «невозможным прямоугольником без прямых углов». Дальше видно и без подсказки: бутылка заваливается, корзина клонится вперёд, края столешницы по обе стороны скатерти не хотят сходиться в одну линию. И всё же ничего не падает: вес держат тяжёлые складки ткани и плотный, почти каменный мазок.

Моне писал свет одной минуты: недаром слово «импрессионизм» родилось из названия его картины, где солнце меньше монеты. Сезанна интересовало то, что под светом: объём, вес, каркас вещи. В 1904 году он сформулировал это в письме молодому художнику Эмилю Бернару: природу нужно трактовать «через цилиндр, шар и конус».
Сергей Щукин купил «Пьеро и Арлекина» ещё в 1904 году; до него картина прошла через галерею Дюран-Рюэля. Иван Морозов начал покупать Сезанна в 1907-м, после посмертной ретроспективы художника на Осеннем салоне. «Пьеро и Арлекин» сегодня висит в ГМИИ имени Пушкина.

Точка за точкой
Сёра (1859–1891), младший из четверых, пошёл в сторону, противоположную Ван Гогу и Гогену: к системе вместо чувства. Он ставил рядом крошечные мазки чистого цвета, чтобы смешивались они уже в глазу зрителя. Позже он применил тот же метод к сценам досуга и даже к ночному цирку при искусственном свете.
Метод назвали неоимпрессионизмом, а в обиходе — пуантилизмом, от французского point, точка. Главная картина Сёра, «Воскресный день на острове Гранд-Жатт», появилась в 1886 году на последней выставке импрессионистов. О ней и о даме с обезьянкой на поводке мы рассказывали отдельно.
«Купание в Аньере», первая большая картина Сёра, — холст в три метра шириной. В 1884 году Салон его отверг, и Сёра выставил работу в только что созданном Салоне независимых. Точек в ней почти нет: метод сложился позже.

Когда метод сложился, Сёра вернулся к холсту и переписал отдельные места по-новому. Самый наглядный пример — оранжевая шляпа мальчика в воде: её позже переработали пятнышками жёлтого и синего. Среди гладкой живописи остального холста эта шляпа выглядит пробой нового языка.

За мостами дымят трубы газового завода и фабрик в Клиши. Музей допускает, что кто-то из купальщиков работает именно там. Отдых у Сёра такой же неподвижный, как воскресенье буржуа на Гранд-Жатт: люди рядом, но каждый сам по себе.

Сёра умер в тридцать один год. В Лондоне ему досталось совсем немного места: по подсчётам исследователей, всего две работы.
Красный и зелёный
Ван Гог (1853–1890) пришёл к живописи поздно и начинал с тёмных крестьянских сцен. Светлый цвет он нашёл в Париже, а в Арле довёл его до предела: густой, положенный быстро, обведённый тёмным контуром. Позже, в лечебнице Сен-Реми, линии у него начнут извиваться, а перспектива — гнуться.
В начале сентября 1888 года Ван Гог написал «Ночное кафе» и 8-го объяснил брату в письме: «Я пытался выразить красным и зелёным ужасные страсти человеческие».
В этой фразе — целая программа. Цвет перестаёт сообщать, как было, и начинает сообщать, что чувствуешь. Зал, по словам самого Ван Гога, «кроваво-красный и тёмно-жёлтый», бильярдный стол зелёный, и всюду столкновение самых чуждых друг другу красных и зелёных.


Свет здесь не освещает, а давит. Вокруг ламп расходятся ореолы, и меньше чем через год похожие кольца закружатся в небе над Сен-Реми, в «Звёздной ночи».
Путь «Ночного кафе» прошёл через Москву. В 1908 году картину продавали на выставке «Золотое руно», и её купил Иван Морозов. После революции она попала в Государственный музей нового западного искусства (ГМНЗИ), а затем советское государство её продало. Сейчас она в Йеле: картину завещал музею американский коллекционер Стивен Кларк.
Правнук Морозова Пьер Коновалов пытался вернуть картину через суд, считая её отнятой у семьи. Йель выиграл: в 2016 году Верховный суд США отказался рассматривать апелляцию наследника.
В октябре 1888 года в Арль приехал Гоген. Совместная работа оборвалась в декабре срывом Ван Гога — той самой историей с ухом, в которой точку поставил рисунок доктора Рея.
Борьба на красной траве
Гоген (1848–1903) начинал рядом с импрессионистами, а в 1888 году в бретонском Понт-Авене вместе с Эмилем Бернаром нашёл другой путь: плоские пятна цвета, жёсткий контур и сюжет, которого нет перед глазами. Он отрекался от «отвратительной ошибки натурализма» и искал живопись проще и духовнее.

Бретонки только что слышали в церкви проповедь о том, как Иаков боролся с ангелом. Гоген писал Ван Гогу, что для него «пейзаж и борьба существуют лишь в воображении молящихся после проповеди». Поэтому трава красная: такой не бывает в Бретани, такая бывает в видении.

На холсте около 72 на 91 сантиметр хватило места и бретонкам, и чуду. Эту картину часто называют отправной точкой символизма в живописи. Борьбы тут не видит никто, кроме женщин в белых чепцах: зритель смотрит не на событие, а на чужую веру в него. Эдинбург купил картину в 1925 году.
Зелёное лицо у края холста
Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) попадает в этот ряд не всегда, но термин Фрая обычно распространяют и на него. От импрессионистов он взял яркий контрастный цвет, а клал его плоско и обводил гибкой линией, как на плакате. Его Париж — ночной Монмартр, кабаре и танцзалы.

С правого края в картину заглядывает певица Мэй Милтон. Музей в Чикаго называет её лицо «кислотно-зелёным». Однажды полосу холста с ней отрезали — сам художник или его торговец, возможно потому, что картину с таким лицом было трудно продать. К 1914 году фрагмент вернули на место.

В глубине зала Лотрек написал и себя: маленькая фигура рядом с кузеном, врачом Габриэлем Тапье де Селейраном. Художник смотрит на этот мир изнутри, как постоянный посетитель.

Таити, Москва и одно слово
В 1891 году Гоген уплыл на Таити. Затем было возвращение в Париж и второй отъезд, уже насовсем. Умер он на Хива-Оа, на Маркизских островах, примерно в полутора тысячах километров от Таити.

«Таитянские пасторали» написаны в первый приезд. Картину купил Иван Морозов, собравший Гогена с размахом, и сегодня она в Эрмитаже.
Щукин и Морозов покупали этих художников, пока Лондон над ними смеялся. В 1918 году обе коллекции национализировали и затем соединили в один музей. Весной 1948-го ГМНЗИ закрыли как формалистический, а собрание поделили ГМИИ и Эрмитаж. Поэтому Гогены Щукина и Морозова сегодня разделены между Москвой и Петербургом.
Лондонский скандал не остановил выставку: часть картин с Графтон-стрит в 1911 году показали в Дублине и Ливерпуле. А когда в 1912 году в тех же Графтон-галереях открылась вторая выставка постимпрессионистов, в ней была и русская группа; вступительную статью к ней написал мозаичист Борис Анреп.
Общего у них было одно: все четверо вышли из импрессионизма и не захотели в нём остаться.
Сами художники словом «постимпрессионизм» себя не называли: к 1910 году никого из четверых уже не было в живых. Термин придумали задним числом, и потому он честен: общего стиля он не обещает.
Один ушёл к яблокам, другой к точкам, третий к цвету, который кричит, четвёртый — на другой конец света.



Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.