«Боярыня Морозова»: ворона на снегу, ставшая картиной Сурикова
Как Суриков искал лицо боярыни Морозовой, кто позировал для юродивого и почему всё началось с вороны на снегу: история и детали картины 1887 года.
Суриков вспоминал, что всё началось с птицы. Однажды он увидел на снегу ворону: она сидела, отставив одно крыло, чёрным пятном на белом. «Закроешь глаза — ворона на снегу сидит», — вспоминал он много лет спустя. Из этого пятна выросло полотно в пять с лишним метров, одна из главных картин Третьяковской галереи.
Рассказ записал не сам художник, а поэт Максимилиан Волошин: он подолгу расспрашивал Сурикова о жизни и картинах и опубликовал эти разговоры в журнале «Аполлон» в 1916 году, в год смерти художника. Так что ворона — воспоминание самого Сурикова в пересказе собеседника. Но если присмотреться к «Боярыне Морозовой», трудно с ним спорить: всё здесь держится на одном чёрном силуэте среди снега и пёстрой толпы.
Вдова, которая не сдалась
Феодосия Прокопьевна Морозова родилась в 1632 году в семье Прокопия Соковнина. В семнадцать лет её выдали за боярина Глеба Ивановича Морозова — брата Бориса Морозова, воспитателя царя Алексея Михайловича. Около 1662 года она овдовела и вместе с сыном Иваном получила одно из самых больших состояний Москвы. Её родственница Мария Милославская была первой женой царя: Морозова принадлежала к самому близкому к трону кругу.
Всё изменилось с церковной реформой патриарха Никона. Новые обряды — троеперстие вместо двуперстия, исправленные книги — раскололи Церковь, и Морозова оказалась на стороне старой веры. Её духовным отцом был протопоп Аввакум, одно время живший в её доме. В 1670 году она тайно постриглась в монахини с именем Феодора, но осталась в своих палатах и продолжала принимать единомышленников.
В ночь на 16 ноября 1671 года её арестовали вместе с сестрой, княгиней Евдокией Урусовой. По данным «Православной энциклопедии», закованную боярыню везли на санях мимо Чудова монастыря, и она подняла руку с двуперстием, надеясь, что царь увидит её из дворцовых окон. Потом были допросы, пытки, уговоры патриарха Питирима и ссылка в Боровск. Там, в земляной тюрьме, Морозова умерла от голода в ноябре 1675 года; сестра умерла раньше неё.
Историю саней сохранила «Повесть о боярыне Морозовой» — житие, которое приписывают её брату Фёдору Соковнину. Историк Павел Седов, впрочем, напоминает, что живая Морозова была сложнее суриковской: богатая и знатная, рачительная хозяйка и заботливая мать, которую сам Аввакум упрекал за слишком вызывающие для вдовы шапки. Картина сделала из неё символ, а символу биография уже не нужна.
Ворона, которую нельзя было забыть
Первый эскиз Суриков сделал в 1881 году, вскоре после «Утра стрелецкой казни». По словам Волошина, композиция в нём уже найдена: сани, поднятая рука, толпа. Менялся в основном фон. Дальше начались годы поисков, а саму картину он писал с 1884 по 1887 год.
Больше всего мучила не героиня, а движение. «Для „Морозовой“ я много раз пришивал холст — не идёт у неё лошадь, да и только», — рассказывал он Волошину. Сани должны были въезжать в толпу, а не стоять в ней, и, по его рассказу, он раз за разом подшивал к холсту новые полосы, давая им место для разгона. Окончательный вариант, по его же словам, написан уже на третьем холсте.
За снегом он ходил буквально. Просил проехать по двору на розвальнях после снегопада и ходил следом, разглядывая колею, особенно на раскатах. «На снегу писать — всё иное получается», — говорил он: снег отражает небо и меняет каждый цвет. Колея от полозьев на переднем плане — тот самый след, ради которого он бегал за санями.
Лицо нашлось на Преображенском кладбище
Тип боярыни Суриков нашёл в собственной родне. В разговоре с Волошиным он называл тётку Авдотью Васильевну, жену дяди Степана Фёдоровича Торгошина: «Она к старой вере стала склоняться». Но тип ещё не лицо. «Очень трудно было лицо её найти», — признавался он. Каждый раз, когда он начинал голову, «толпа бьёт»: лицо тонуло среди других, более ярких.
Нашлось оно у московских старообрядцев: «В селе Преображенском на старообрядческом кладбище — ведь вот где её нашёл». К тамошней общине приехала с Урала начётчица Анастасия Михайловна. Суриков написал с неё этюд в садике, «в два часа», и, по его словам, когда вставил её в картину, «она всех победила».
В популярных пересказах часто пишут о Рогожском кладбище, а тётку и начётчицу сливают в один образ. В рассказе самого Сурикова, однако, кладбище Преображенское, а тётка и уральская начётчица — два разных человека: одна дала тип, другая — черты лица. В тех же записях Волошина приведены слова Аввакума о Морозовой из «Слова плачевного» о трёх исповедницах, написанного после их смерти: «Персты рук твоих тонкостны, а очи твои молниеносны».
На руках боярыни — цепи, а в пальцах можно разглядеть лестовку, старообрядческие чётки. В настоящей истории Морозову приковали к тяжёлому деревянному «стулу» — колоде на цепи; Суриков дал ей кандалы, привычные зрителю XIX века. Это не ошибка, а выбор: художнику нужна была понятная деталь, а не музейная реконструкция.
Два пальца над толпой
Рука взлетает над головами, и весь холст будто подвешен на этом жесте. Двуперстие здесь не просто благословение. Для старообрядцев сложение пальцев было исповеданием веры: за «два перста» шли в ссылку и на костёр. Морозова поднимает руку не к толпе, а над ней.
Ответ приходит из правого нижнего угла. Юродивый сидит в снегу босиком, в одной рубахе, и поднимает ту же двуперстную руку. Ему нечего терять, поэтому он единственный, кто отвечает ей открыто. Модель Суриков нашёл на толкучке: человек торговал там огурцами. Художник уговорил его позировать прямо на снегу, поил водкой, растирал ноги — и заплатил три рубля, «это для него большие деньги были».
Этюд «Юродивый, сидящий на снегу» 1885 года хранится в Третьяковской галерее. В нём нет толпы — только человек и снег, и от этого он кажется ещё беззащитнее, чем в картине.
Суриков написал не мученицу и не фанатичку, а минуту, когда толпа ещё не решила, кем её считать.
Толпа вместо героя
Главная смелость картины — в том, что героиня делит холст с целым городом. Большая часть пространства принадлежит Москве. Каждый реагирует по-своему, и именно из этих реакций складывается смысл: никто не стоит в стороне.
Слева смеются священник и купец. Священника Суриков называл «целым типом», собранным по памяти: он вспоминал дьячка Варсонофия, с которым мальчиком ехал из Бузима учиться в Красноярск. Образ ждал своей картины несколько десятилетий. Гаршин в 1887 году заступался за этого персонажа: священнику, писал он, «может быть, и нет дела до того, как слагать персты»: он крестится так, как велят царь и патриарх. Смеётся он, возможно, не над верой, а над скандалом.
Мальчишка бежит рядом с санями — единственная фигура, которую мы видим со спины. Он не смотрит на зрителя, он догоняет событие, как бегут за любым шумом на улице.
Рядом с санями идёт княгиня Евдокия Урусова, сестра боярыни. На самом деле её арестовали той же ночью, а через четыре года она первой из трёх узниц умрёт в боровской яме. Суриков оставил её на свободе — идущей рядом со сложенными руками, как будто она ещё может что-то изменить.
Молодая боярышня справа склоняется перед Морозовой в глубоком поклоне. Кланяющихся женщин, по словам Сурикова, он писал со старообрядок того же Преображенского кладбища. В толпе она — сочувствие, которое ещё можно себе позволить.
Странник с посохом стоит в толпе справа. Его часто называют автопортретом художника: Суриков использовал для фигуры собственные этюды. Искусствовед Глеб Поспелов предлагал видеть Сурикова и в других лицах толпы. Как бы то ни было, автор поставил себя среди свидетелей — тех, кто смотрит и молчит.
Петербург, февраль 1887 года
Картину показали на XV выставке передвижников: 25 февраля 1887 года в Петербурге, 6 апреля — в Москве. Критики сразу разделились. Владимир Стасов назвал её «первой из всех наших картин на сюжеты из русской истории». Всеволод Гаршин откликнулся в мартовском «Северном вестнике» заметками о выставке.
Спор шёл о героине. Гаршин видел в Морозовой фанатичку: дайте ей и Аввакуму власть, писал он, — и повсюду запылали бы костры. Владимир Короленко в статье «Две картины» («Русские ведомости», 1887), наоборот, писал о величии человека, сознательно идущего на гибель ради того, что он считает истиной. Как показывает исследовательница Божена Жеймо, Гаршин вёл диалог не столько с картиной, сколько с историей. Часть критиков упрекала Сурикова в пропаганде раскола, а его учитель Павел Чистяков — в нарушениях перспективы.
У картины был предшественник. Александр Литовченко показал свою «Боярыню Морозову» на XIII передвижной выставке 1885 года, за два года до Сурикова. Сюжет тот же (его героиня прикована к «стулу»), но масштаб другой: у Сурикова казнь одной женщины становится событием, которое переживает целый город. Возможно, поэтому о картине Литовченко помнят специалисты, а суриковскую знает каждый школьник.
Павел Третьяков купил полотно ещё до открытия выставки. О сумме источники расходятся: Arzamas называет 15 тысяч рублей и пишет, что это была самая дорогая на тот момент картина Сурикова; в других публикациях встречается 25 тысяч. Подробнее о том, как работали передвижники и их выставки, мы рассказывали отдельно.
Пять метров снега в зале 28
«Боярыня Морозова» написана маслом на холсте размером 304 × 587,5 см — такие данные Третьяковская галерея приводит на странице картины в Google Arts & Culture. По масштабу с ней в Третьяковке может поспорить «Явление Христа народу» Иванова. Картина висит в Третьяковской галерее в Лаврушинском переулке, в зале 28, почти целиком отданном Сурикову.
Если идти по Третьяковке быстрым шагом, «Морозову» всё равно не пропустить — она есть в нашем маршруте по Третьяковке за два часа. Но в зале 28 стоит задержаться. Издалека картина читается как одна диагональ: сани врезаются в толпу. Вблизи она распадается на десятки лиц, и у каждого — своё отношение к женщине в чёрном. Если хочется проверить это на себе, пригодятся семь вопросов, с которыми стоит подходить к картине.
Над толпой, в глубине улицы, — церковь. Её связывают с храмом Николы Чудотворца в Новой Слободе. Москва XVII века здесь собрана из того, что Суриков видел в Москве 1880-х: старые храмы, снег, розвальни, лица с толкучки.
Суриков умер в 1916 году, почти через три десятилетия после выставки. Морозову к тому времени давно почитали старообрядцы, а позже на месте её смерти в Боровске поставили часовню. Но для большинства людей её лицо — то, которое художник собрал из тётки, уральской начётчицы и долгих поисков на московском кладбище. А ворона, кажется, так и осталась сидеть в центре картины.
Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.