«Охотники на привале» Перова: кто позировал

«Охотники на привале»: кого Салтыков-Щедрин предлагал убрать с картины Перова

Салтыков-Щедрин советовал Перову убрать с «Охотников на привале» одну фигуру. По преданию, для неё, как и для обоих охотников рядом, позировали приятели художника.

Охотники на привале, Василий Перов
Василий Перов. Охотники на привале. 1871. Холст, масло. Третьяковская галерея, Москва. Источник изображения: Wikimedia Commons, общественное достояние.

В декабрьской книжке «Отечественных записок» за 1871 год рецензент, подписавшийся «М. М.», предложил Василию Перову простую правку: убрать с картины одного человека. Это был Михаил Салтыков-Щедрин, но читатели узнали об этом лишь спустя семь лет. А человек, которого он хотел вычеркнуть, не был выдумкой Перова. По преданию, для него позировал приятель художника.

«Охотников на привале» Перов показал в том же году в Петербурге, в залах Академии художеств, на первой выставке передвижников. Картину купил Павел Третьяков, и сегодня она висит в Третьяковской галерее. Что один здесь врёт, а двое слушают, понятно без подписи. Интереснее, кто сидел перед Перовым.

Наш каналБольше историй в нашем Telegram

Натурщики с той же охоты

Перов и сам был страстным охотником, и натурщиков, как принято считать, не искал: позировали товарищи по охоте. Документа об этом нет, имена дошли по преданию.

Перед выездом компания обычно собиралась у Николая Нагорнова, 26-летнего чиновника. На картине он стал новичком, который верит каждому слову.

Молодой охотник на картине Перова «Охотники на привале»
Фрагмент: молодой охотник — Николай Нагорнов. Василий Перов. Охотники на привале. 1871. Третьяковская галерея, Москва

Рассказчиком стал Дмитрий Кувшинников, приятель Перова. На холсте он врёт с вдохновением, а в жизни служил полицейским врачом. Его жена Софья держала в Москве литературно-художественный салон, а двадцать с лишним лет спустя супругов стали считать прототипами чеховской «Попрыгуньи».

Рассказчик на картине Перова «Охотники на привале»
Фрагмент: рассказчик. Позировал, как считается, врач Дмитрий Кувшинников. Василий Перов. Охотники на привале. 1871. Третьяковская галерея, Москва

Третьим был Василий Бессонов, врач и художник-любитель. Перов переодел его в простолюдина. Из двух слушателей только он рассказу не верит. Именно эта фигура и не понравилась Щедрину.

Передвижники: выставка, которая сама поехала к зрителю
Читайте такжеПередвижники: выставка, которая сама поехала к зрителю

Актёр, который говорит в сторону

Картину Щедрин не разносил. Каждая фигура, взятая отдельно, по его словам, «есть верх совершенства». Беда в том, что вместе они выглядят подстроенными. Будто при картине стоит актёр, «которому роль предписывает говорить в сторону: вот это лгун, а это легковерный».

Таким актёром Щедрин назвал ямщика, лежащего около охотников: тот будто приглашает зрителя «не верить лгуну-охотнику и позабавиться над легковерием охотника-новичка». Это, по преданию, и есть переодетый Бессонов. Без него, считал критик, картина только выиграла бы. И вывел почти правило: «Художественная правда должна говорить сама за себя, а не с помощью комментариев и толкований».

Усмехающийся слушатель на картине Перова «Охотники на привале»
Фрагмент: «ямщик», которого Щедрин предлагал убрать. Василий Перов. Охотники на привале. 1871. Третьяковская галерея, Москва

Перову от Щедрина досталось меньше, чем кажется. В той же рецензии критик похвалил его портрет Островского, а из пейзажей выделил «прелестную картинку» — «Грачи прилетели» Алексея Саврасова. Претензия была ровно одна: лишняя подсказка.

Слово для неё Щедрин нашёл точное: Перову, по его словам, «несколько вредит известная доля преднамеренности». При этом Перов для него «тоже высокодаровитый художник», а выставка в целом, по Щедрину, «производит самое приятное впечатление». Если перевести на простой язык, Перов, по Щедрину, не доверился зрителю: испугался, что шутку не поймут, и посадил рядом человека, который смеётся первым.

Владимир Стасов в том же 1871 году увидел всё наоборот. В своей статье о выставке он назвал картину (у него она «Привал охотников») высшей из всех, что Перов написал к тому времени. А рассказчика — «талантливейшим pendant к гоголевскому Ноздреву», то есть достойной ему парой. Восхищался Стасов, судя по комментариям к Щедрину, как раз крестьянином. Тем самым, которого Щедрин предлагал вычеркнуть.

В статье Стасова этот крестьянин описан почти так же, как у Щедрина, только с обратным знаком: «почесывающий ухо крестьянин-охотник, только что не говорящий: „Ах, батюшки! что только этот человек городит!“». Стасов слышит ту же реплику в сторону, которая раздражала Щедрина, и она ему нравится.

По душе ему и сам враль, рассказывающий, как сказано в статье, «с азартом, с искренним одушевлением». О лишнем человеке у Стасова ни слова. Всё это, по его словам, «до того верно и правдиво, что картина перестает быть картиной». Перову в целом Стасов попенял разве что на краски: они у него «все продолжают быть жестковаты».

Враньё по-русски

В 1873 году картину отобрали для Всемирной выставки в Вене. Увидев её перед отправкой, Достоевский написал в «Дневнике писателя», что немцам сюжет растолковать можно, но они не поймут, «что это русский враль и что врет он по-русски». Саму сцену он пересказал так: один «горячо и зазнамо врет», другой «из всех сил верит», а третий «ничему не верит, прилег тут же и смеется». Щедрин считал ямщика лишней подсказкой зрителю. Достоевскому подсказка не понадобилась: враля видно и так.

Прежде чем говорить о картинах, Достоевский уходит в литературу. Переведите на немецкий или французский комедию Островского «Свои люди — сочтемся», пишет он, и даже в лучшем переводе «три четверти комедии останутся совершенно недоступны европейскому пониманию». Того самого Островского, чей перовский портрет хвалил Щедрин. С картинами, по мысли Достоевского, то же самое.

Пример он выбрал сознательно и так и написал: «Я нарочно назначаю одну из понятнейших картин нашего национального жанра». Перед этим Достоевский перебрал соседей Перова по выставке. Карточную игру в эстонской каюте или «Десятку пик», считал он, в Вене поймут: в карты играют везде. С «Охотниками» сложнее. Сюжет пересказать можно, а вот враньё надо слышать: «Мы ведь почти слышим и знаем, об чем он говорит, знаем весь оборот его вранья».

Дальше он ставит опыт наоборот. Напиши Перов французских или немецких охотников, русский зритель, уверен Достоевский, разобрал бы их враньё «со всеми тонкостями», по одной картине угадав и слог, и тему. А немец русского вранья не поймёт, «как ни напрягайся». Значит, и картину не оценит как следует. А это, замечает он, жаль: «мы едем, чтоб нас похвалили».

Строже он обошёлся в той же заметке с «Тайной вечерей» Николая Ге: там, по его словам, «нет исторической правды; тут даже и правды жанра нет». О Перове он так не писал: его картину он сам назвал одной из понятнейших в национальном жанре.

Через несколько глав того же «Дневника» Достоевский вернулся к теме, уже без картин. Глава называется «Нечто о вранье» и начинается вопросом: «Отчего у нас все лгут, все до единого?» Ответ у него неожиданно мягкий. Лгут, по Достоевскому, не ради выгоды: «у нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства», чтобы доставить слушателю удовольствие.

Перова в этой главе нет, зато среди примеров есть охотничьи собаки, а рядом тройка, которая на пари обогнала железную дорогу. Есть и наблюдение, которое годится в подпись к рассказчику на привале: «с половины рассказа всегда сам себе начинаешь верить».

Перов ямщика не убрал — даже в уменьшенном повторении 1877 года, которое теперь хранится в Русском музее. Холст вдвое меньше оригинала по каждой стороне, а в Петербург он попал в 1931 году, причём из той же Третьяковской галереи. Трое друзей так и остались на привале: врач, который врёт, чиновник, который верит, и переодетый в мужика приятель, который знает цену обоим.

Комментарии

Для читателей «Хроник»

Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.

Пока никто не написал. Начните разговор первым.

Поделиться

Читайте также