«Олимпия» Мане: почему на первом показе к картине приставили охрану
На Салоне 1865 года у «Олимпии» Мане поставили охрану, а потом повесили картину над дверью последнего зала. Что в ней так задело Париж, если позу публика узнала с первого взгляда?
Через тридцать с лишним лет после Салона 1865 года друг Мане Антонен Пруст вспоминал: если холст «Олимпии» тогда не изрезали и не проткнули, то лишь благодаря мерам, которые приняла администрация. Это не фигура речи. Устроителям Салона действительно пришлось поставить у картины охрану, а потом убрать её подальше от глаз, туда, где полотно почти невозможно было разглядеть.
«Олимпию» Эдуард Мане написал в 1863 году. Холст размером 130,5 на 191 сантиметр сегодня висит в Музее Орсе, в зале 14 на первом этаже. Чтобы понять, отчего его пришлось охранять, нужно знать, кого Мане уложил на эту постель и что поставил рядом.
Наш каналБольше историй в нашем TelegramНомер 1428
Судя по дате на холсте, Мане готовил картину к Салону 1864 года, но отправил её только через год, когда за спиной уже был скандал с «Завтраком на траве». В 1865-м жюри «Олимпию» приняло. Салон открылся 1 мая во Дворце Елисейских Полей, и в каталоге она значилась под номером 1428.
Рядом с номером напечатали стихи. Их написал друг художника, критик и поэт Захари Астрюк: про Олимпию, которая просыпается, про весну, что входит под руку с «нежным чёрным вестником», про «августейшую юную деву». Считается, что и само имя картина получила из этого стихотворения. Высокий слог подписи только подчёркивал то, что видел каждый: на постели лежит не богиня.
Вместе с «Олимпией» Мане прислал на Салон картину совсем иного рода — «Христос, осмеянный солдатами». Евангельская сцена рядом с парижской куртизанкой: куратор Франсуаза Кашен, автор статьи об «Олимпии» в каталоге большой выставки Мане 1983 года, называет это соседство откровенно вызывающим. Досталось обеим картинам, но главной мишенью стала «Олимпия».
Сначала у неё поставили охрану, потом картину перевесили в дальний зал, над дверью, очень высоко. Так это описывают историки Теодор Рефф и Джон Ричардсон. Сколько было охранников и когда картину перенесли, неизвестно. Зато один критик съязвил, что оттуда уже не разберёшь, свёрток голой плоти перед тобой или узел с бельём.


«Как в морге»
Над «Олимпией» смеялись карикатуристы, а критики подбирали слова пожёстче. Жюль Кларети в журнале L’Artiste спрашивал, что это за «одалиска с жёлтым животом, гнусная модель, подобранная неизвестно где».
Поль де Сен-Виктор написал, что толпа теснится перед «Олимпией» с душком, «как в морге». Феликс Дерьеж услышал в красках какофонию: белое, чёрное, красное и зелёное, по его словам, поднимали на холсте страшный шум. Готье и Шено добавили своё: модель тщедушная, тон тела грязный, а сам художник почти по-детски не знает начал рисунка.
Мане не ждал такого урагана. В первых числах мая, сразу после открытия, он написал Шарлю Бодлеру в Брюссель: оскорбления сыплются на него «как град», и кто-то явно ошибается. Поэт ответил 11 мая жёстко и по-дружески одновременно. Мане, по его словам, не первый, кого так встречают, и всего лишь «первый в упадке своего искусства».
Что Бодлер имел в виду, толкуют по-разному: этой фразе посвящена целая статья в журнале Romantisme. Защитник у картины нашёлся уже через год. В 1866-м молодой Эмиль Золя вступился за Мане в газетных обзорах Салона, а в 1867-м выпустил о нём брошюру и назвал «Олимпию» его шедевром.
Даже свои приняли её не сразу. Критик Альбер Вольф передавал, что Гюстав Курбе сравнил Олимпию с пиковой дамой из колоды, только что вышедшей из ванны: всё плоско, никакой лепки объёма. Курбе имел в виду упрёк. Но именно в этой плоской, твёрдой манере Кашен видит новизну картины, а некоторые исследователи выводят её из японской гравюры.
Венера без мифологии
Образец Мане не прятал. Это «Венера Урбинская» Тициана, написанная в 1538 году. В молодости он скопировал её во Флоренции, в галерее Уффици, где она висит и сейчас. Поза почти та же: тело вытянуто по диагонали, локоть на подушках, левая рука лежит на бедре.

Картину купил прямо у Тициана Гвидобальдо II делла Ровере, наследник урбинских герцогов. В комментарии Уффици её читают как свадебную: две служанки достают из сундука платье, а у ног Венеры спит собачка — знак супружеской верности.

У Мане на этом месте — чёрная кошка, и она не спит.

В каталоге 1983 года её называют спутницей ведьм, дурным предзнаменованием и откровенным эротическим намёком. Золя в 1867 году вспоминал «этого знаменитого кота», который так развеселил публику.
Сегодня кошку не сразу найдёшь на тёмном фоне, но так было не всегда. Уже в 1876 году карикатурист и критик Берталь замечал, что тона картины потускнели, а служанка и кошка превратились в непроглядные чёрные пятна. В 1865-м краски и контрасты были заметно резче: зрители Салона видели кошку, которую мы сегодня ищем.
Иначе лежит и рука. У Тициана она мягкая, по канону «стыдливой Венеры». У Мане ладонь прижата плотно, пальцы раздвинуты, и взгляд сам идёт к тому, что рука закрывает.

Та же граница фона, край ширмы или занавеса, спускается к руке и у Тициана. Здесь Мане цитирует почти дословно, и тем заметнее, что всё остальное он переиначил. Парижане 1865 года привыкли к нагим Венерам из мифологии, а тут мифологии не было вовсе.
Узнать позу было нетрудно, но о Тициане рецензенты не написали ни слова. В каталоге 1983 года это объясняют тем, что перекличка была слишком очевидной, а пародия на великого венецианца выглядела почти святотатством. К тому же во времена Мане считалось, что и Тициан писал знаменитую куртизанку. Только его героиня называлась Венерой.
Позу Венеры в «Олимпии» узнать было нетрудно. Труднее было простить, что богиней она не притворялась.
Девушка с бархоткой на шее
Лицо, которое так возмутило Кларети, принадлежало Викторине Мёран. С 1862 года она позировала Мане: для «Уличной певицы», в костюме эспады, обнажённой в «Завтраке на траве». Золя называл её «шестнадцатилетней девушкой», хотя к моменту работы над «Олимпией» ей было около девятнадцати.

Мане не стал её приукрашивать, и Кашен видит в этом одну из причин скандала. Ноги коротковаты, грудь узка, подбородок острый, а взгляд холоден и прям. Ни робости, ни смущения, ни кокетства, которых требовал жанр. Поэт Поль Валери позже написал, что чёрная бархотка отсекает её голову от остального существа.

Мёран, родившаяся в 1844 году, позже сама стала художницей. По данным бостонского Музея изящных искусств, с 1876 года она выставлялась в Салоне — в том самом, где над ней смеялись. За героинями Мане её собственную работу долго не замечали. В мае 2026 года The Burlington Magazine опубликовал статью о двух её фотографиях, связанных с «Завтраком на траве» и «Олимпией»: биографию модели продолжают восстанавливать.
Похожая история — у Берты Моризо: её работы тоже долго заслоняли портреты, которые с неё писал Мане.

Из украшений на Олимпии только серьги, браслет и бархотка. В каталоге 1983 года этот набор связывают со стихами Бодлера из «Цветов зла»: «Моя любимая была нага» и не сняла лишь «звенящие драгоценности». Нашлась у Бодлера строчка и для туфель: в «Песне после полудня» поэт кладёт свою радость «под твои атласные туфельки».

Лора с улицы Вентимий
О второй модели долго не знали ничего. Потом исследователи нашли её в записной книжке Мане 1860–1862 годов, которая хранится в нью-йоркской Библиотеке Моргана. На одной из страниц Мане записал её имя, Лора, и адрес: улица Вентимий, дом 11. Фамилия неизвестна, других документов о ней не найдено.

Дом стоял чуть южнее площади Клиши. Лору связывают ещё с двумя работами Мане: с ней, вероятно, написана няня в «Детях в саду Тюильри», а её незаконченный портрет сейчас в Турине, в Пинакотеке Аньелли.
Критики 1865 года писали о служанке мимоходом, как о части обстановки. Всё изменилось только в XXI веке. В 2019 году Музей Орсе посвятил чернокожим моделям выставку «Чернокожая модель: от Жерико до Матисса», и «Олимпия» вошла в неё как одна из главных работ. На этот раз в центре внимания была не Викторина, а Лора.

Букет — пожалуй, самое красивое место картины, и именно он объясняет сюжет. Цветы завёрнуты в бумагу, как в лавке флориста, их кто-то прислал. В каталоге прямо сказано, что это подарок от клиента, а Лора — одновременно горничная и посредница.
Рядом с её тонкой рукой на белой бумаге рука хозяйки кажется короткой и цепкой. Кашен сравнивала её с руками господина Бертена на портрете Энгра — знаком силы и хватки.
Подписка вместо покупателя
Сам Мане от картины не отказывался. В 1867 году, одновременно со Всемирной выставкой, он открыл собственный павильон и повесил там «Олимпию». В 1872-м оценил её в 20 тысяч франков, но покупателя при его жизни так и не нашлось.
Через несколько месяцев после смерти художника, в феврале 1884 года, вдова Сюзанна Мане выставила «Олимпию» на аукцион первым лотом с резервной ценой 10 тысяч. Почти все работы мастерской разошлись, а она осталась непроданной. Перелом случился в 1889-м: на юбилейной выставке французского искусства за сто лет работы Мане, и «Олимпия» среди них, вдруг понравились публике.
К концу 1880-х нужда заставила Сюзанну искать покупателя. Из письма американского художника Джона Сингера Сарджента Клоду Моне известно, что «Олимпию» хотел увезти за океан американский коллекционер. Тогда Моне вместе с Сарджентом затеял подписку, чтобы выкупить картину и подарить её государству.

Деньги дали около сотни человек, среди них Писсарро, Ренуар и Малларме. Моне, Сарджент и Кайботт внесли по тысяче франков, наследница фирмы швейных машин Виннаретта Зингер — две. Подписчики собрали около 20 тысяч франков, а в марте 1890 года вдове передали 19 415.
Не подписался Эмиль Золя, когда-то первый защитник картины. Он ответил Моне, что из принципа не покупает картин: Мане войдёт в Лувр, но сам, по признанию нации, а не окольным путём дара, от которого веет кружковщиной.
7 февраля 1890 года Моне написал министру народного просвещения и изящных искусств Арману Фальеру: от имени группы подписчиков он предлагает государству «Олимпию» Эдуарда Мане.
Дар приняли декретом 17 ноября 1890 года, но не в Лувр, а в Люксембургский музей, где показывали современных художников. Через несколько лет рядом с картиной повесили импрессионистов из завещания Кайботта. Это те самые художники, кому дала имя картина Моне «Впечатление».
В Лувр «Олимпию» перевели только в 1907 году. Моне пошёл к своему другу Жоржу Клемансо, тогда главе правительства, и, как вспоминал сам Моне, через два дня картина уже была в Лувре. Там её повесили в зале Государств, напротив «Большой одалиски» Энгра.
Образцом, с которым спорят, она стала ещё при жизни Мане. Поль Сезанн написал свою «Современную Олимпию», где в комнату вошёл и сам посетитель, а Поль Гоген в 1891 году сделал с неё копию.

С 1947 года «Олимпия» висела в галерее Же-де-Пом, с 1986-го — в Музее Орсе. Вместе с рамой картина весит 120 килограммов и путешествует редко. В 2013 году её показывали в Венеции, в 2016-м — в Пушкинском музее в Москве и в Эрмитаже, в 2023-м — в Метрополитен-музее в Нью-Йорке.
Через пятнадцать лет после скандала, как вспоминал Пруст, Мане всё ещё отвечал на упрёки. В картине есть резкости, говорили ему. Они там были, соглашался он: «Я сделал то, что видел».



Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.