Передвижники: выставка, которая сама поехала к зрителю
От отказа писать «Пир в Валгалле» в 1863 году до последней, сорок восьмой выставки 1923-го: история Товарищества, которое возило живопись по стране, и картин, которые Третьяков покупал раньше, чем высыхала краска.
Девятого ноября 1863 года в конференц-зале Петербургской академии художеств выпускникам объявили тему конкурса на большую золотую медаль: «Пир в Валгалле», загробное блаженство героев скандинавских саг. Четырнадцать человек вышли вперёд, сказали, что писать это не будут, и покинули зал. Через семь лет почти те же люди, к которым присоединились москвичи, придумали самое долгоживущее художественное объединение в истории России. Оно продержалось больше полувека, устроило сорок восемь выставок и научило страну тому, что картину можно привезти к зрителю, а не только ждать его в столице.
Наш каналБольше историй в нашем TelegramНенаписанный пир
Важно, чего именно добивались четырнадцать. Не отмены Академии и не права писать «правду жизни» — они просили разрешить каждому выбрать сюжет самому. В этом им отказали. Тогда они подали прошения о выпуске с дипломом классного художника и ушли без медали и без пенсионерской поездки в Италию. Заводилой был Иван Крамской; кроме него в числе ушедших оказались Константин Маковский, Алексей Корзухин, Фирс Журавлёв, Кирилл Лемох, Александр Литовченко, Богдан Вениг и другие — тринадцать живописцев и скульптор Василий Крейтан. По распространённой версии, за бывшими студентами установили негласный полицейский надзор.
Бунт стал легендой задним числом. В 1863 году это был скорее отчаянный жест молодых людей без денег и без будущего: Академия давала не только звание, но и заказы. Им нужно было на что-то жить, и они сделали то, что в те годы делали мастеровые, — объединились в артель.
Петербургская артель художников, как пишет энциклопедия «Санкт-Петербург», поселилась в доме на 17-й линии Васильевского острова. Брали общие заказы — иконостасы, портреты, иллюстрации, — давали уроки, устраивали лотереи. По четвергам у артельщиков собирались гости и спорили об искусстве. Устав утвердили в 1865-м, а с 1866-го артель жила в квартире Крамского на Адмиралтейском проспекте. Хозяйство, по воспоминаниям современников, вела его жена Софья. Но общий быт держался на одном человеке, и когда Крамской из артели вышел, она к 1871 году фактически распалась.
Выставка на колёсах
Мысль, из которой выросли передвижники, пришла не из Петербурга. Первым о ней заговорил в Москве живописец Григорий Мясоедов; его поддержал Василий Перов. Это было в конце 1860-х. Идея звучала просто и для тогдашней России почти дерзко: художники сами, без Академии и без казённых денег, собирают выставку и возят её из города в город.
Москвичи написали в петербургскую артель — казалось бы, к естественным союзникам. И натолкнулись на равнодушие. Владимир Стасов в статье 1871 года не стал этого смягчать: артель, «занятая своими делами», осталась в стороне, «к своему стыду». Только потом Крамской и несколько артельщиков присоединились к москвичам уже лично.
В 1870 году был утверждён устав Товарищества передвижных художественных выставок. В числе учредителей — Николай Ге, Михаил Клодт, Лев Каменев, Мясоедов, Перов, Крамской, Алексей Саврасов. Товарищество было частным обществом художников: члены сами решали, кого принимать и что показывать, а деньги от билетов и продаж шли не в чужую казну. По сути это была та же артель, только масштабом в целую страну.
Главное было в слове «передвижные». Стасов видел в этом настоящую перемену: выставки, писал он в 1871 году, не должны ограничиваться Петербургом и Москвой, а «переносились бы из одного города в другой». Художники, по его словам, начинают «думать уже не только о покупателях, но и о народе». Первая выставка после столиц съездила в Киев и Харьков, вторая — уже и в Одессу с Воронежем. За полвека, по данным Большой российской энциклопедии, выставки Товарищества видели Астрахань и Казань, Рига и Вильна, Кишинёв, Тула, Орёл, Ярославль.
Слово, кстати, прилипло не к выставкам, а к людям. Так и вышло, что «передвижник» — не направление и не манера письма, а членство в конкретном обществе. Шишкин и Савицкий, чьи медведи и сосны сошлись на «Утре в сосновом лесу», — передвижники. Пейзажист Шишкин и жанрист Савицкий пишут совсем по-разному, но показываются на одних выставках.
Первая выставка открылась в Академии
Двадцать девятого ноября 1871 года по старому стилю, 11 декабря по новому, первая передвижная выставка открылась в Петербурге. Место звучит почти как анекдот: залы Императорской академии художеств. Той самой, против которой будто бы и затевалось всё дело. Стасов упоминает «залы Академии художеств» без всякой иронии и даже отдаёт ей должное: она «не приревновала нового предприятия». Миф о передвижниках как о вечных врагах Академии начинается именно здесь, и здесь же даёт первую трещину. Отношения были сложными, обидными, иногда враждебными, но не войной на уничтожение.
Показали немного: Стасов насчитал в Петербурге сорок шесть картин и рисунков. Но писал он о выставке так, будто случилось что-то из ряда вон: «все это не слыхано и не видано, все это новизна поразительная». В документах Товарищества цифра другая: по черновику отчёта за первый год, на который ссылается историк Ксения Валькова, двадцать художников показали за весь маршрут 82 картины. По тем же данным, в Петербурге выставку посетили 11 515 человек, в Москве — 10 440, а вместе с Киевом и Харьковом — больше тридцати тысяч. Хорошее раскупили сразу: Стасова «бесконечно порадовало», что всё примечательное ушло в первые же дни.
Гвоздём выставки была картина Николая Ге «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». Ге недавно вернулся из Италии, где прожил больше десяти лет, и показал историю без оперной патетики. Пётр сидит, сын стоит перед ним. Лицо отца вылеплено резкой светотенью, а царевич освещён бледнее и ровнее, будто уже наполовину ушёл в тень. Никакого крика, никакой дыбы. Двое людей в комнате, и один из них уже понимает, чем всё кончится. «Ге царит решительно», — писал Крамской в декабре 1871 года.
Картину хотел купить Александр II, но Ге уже пообещал её Павлу Третьякову. Художнику пришлось написать для императора авторское повторение; оно датировано 1872 годом и с 1897-го хранится в Русском музее. Оригинал, около 135 на 173 сантиметра, — в Третьяковской галерее.
Грачи, охотники и одна выдумка
Одна из самых скромных по размеру вещей первой выставки потом стала самой известной — пейзаж Саврасова «Грачи прилетели», 62 на 48,5 сантиметра. Саврасов начал его весной 1871 года после поездки на Волгу, этюды делал в селе Молвитине, в шестидесяти верстах от Костромы, а дописывал в московской мастерской.
Сюжета в привычном смысле здесь нет. Косогор с берёзками, на ветках грачиные гнёзда, за ними деревня с церковью. Внизу — мокрый, с проталинами, снег, разлившиеся лужи, а дальше поля, на которых снег ещё лежит до самого горизонта. Берёзы стоят прямо перед зрителем, и Стасов точно схватил это ощущение: «Весь перед картины загорожен, словно решёткой, тоненькими, жиденькими, кривенькими, длинненькими деревцами». Смотреть на весну приходится сквозь ветки, как из-за забора. Стасов назвал «Грачей» «наверное лучшей и оригинальнейшей картиной г. Саврасова». Третьяковская галерея пишет, что Третьяков купил её у автора в том же 1871 году.
Рядом висела картина совсем другого темперамента — «Охотники на привале» Перова. Трое мужчин расположились на земле. Слева пожилой охотник что-то рассказывает с жаром, у его ног — добыча. Напротив сидит молодой и слушает. Между ними третий, бывалый, недоверчиво улыбается, и это недоверие договаривает жест его левой руки. Всё залито тёплым желтоватым тоном глубокой осени.
У героев были реальные прототипы, и галерея называет их по именам. Рассказчика Перов писал с Дмитрия Кувшинникова, московского полицейского врача и страстного охотника. Скептика — с Василия Бессонова, близкого друга художника. Молодого — с Николая Нагорнова: его ягдташ и сетка для дичи лежат пустыми. Стасов увидел в рассказчике «талантливейший pendant к гоголевскому Ноздрёву» — и это, пожалуй, самая точная рецензия на картину: перед нами не охота, а враньё про охоту. Холст 119 на 183 сантиметра Третьяков тоже купил в 1871-м.
Три самые обсуждаемые вещи первой выставки — история, пейзаж и бытовой жанр — оказались у одного покупателя. Это не случайность.
Покупатель из Лаврушинского переулка
Картину Ге, писал Стасов, Третьяков купил, «когда не поспели засохнуть последние штрихи кисти». Московский текстильный фабрикант начал собирать русскую живопись ещё в 1850-х, а с появлением Товарищества получил то, чего ему не хватало: поток новых работ, которые раз в год сами приезжали в Москву. Он часто договаривался с художниками ещё до открытия выставки, заходил в мастерские, заказывал портреты. Стасов в той же статье 1871 года написал, что имя Третьякова «никогда не позабудется в истории нашего искусства».
Передвижники сделали выставку событием для всей страны, но в историю их картины вошли во многом потому, что один москвич покупал их раньше, чем высыхала краска.
Связь была взаимной. Для передвижников продажа означала свободу от академических заказов; для Третьякова их выставки стали главным источником коллекции. Поэтому знаменитые полотна Товарищества сегодня в основном висят в Лаврушинском переулке, а не в Петербурге. В 1892 году Третьяков передал галерею Москве.
Семьдесят фигур на пыльной дороге
Лучшее время Товарищества — 1880-е, когда на его выставки приходят Суриков, Левитан, Поленов, Васнецов, а Репин пишет одну большую картину за другой. На XI выставке в 1883 году Репин показал «Крестный ход в Курской губернии». Работа шла три года, с 1881-го. Холст почти три метра в ширину.
Процессия идёт по диагонали, и в ней, по подсчёту Третьяковской галереи, больше семидесяти персонажей. Сама чудотворная икона, ради которой всё затеяно, почти не видна: её закрывают золотой оклад и блики солнца. Ближе к ней идут чиновники и купцы, дальше духовенство и мещане, ещё дальше — крестьяне, нищие, калеки. Порядок шествия повторяет порядок общества. Горбун рвётся к иконе, а староста грубо его отталкивает. Этот калека с одухотворённым лицом и порывистым движением вперёд, пожалуй, единственный здесь, для кого шествие не церемония.
Репин начинал с другого замысла — «Крестного хода в дубовом лесу. Явленная икона» (1878), а писал к картине портретные этюды с реальных людей, среди них «Протодиакон» и «Мужик с дурным глазом» (оба 1877). Стасов увидел в холсте «Русь во всем ее величии и во всем ее будничном безобразии». Третьяков купил картину, но советовал заменить центральную фигуру — карикатурную мещанку с пустым футляром от иконы; Репин отказался.
Бунтари становятся профессорами
История о вечной вражде передвижников с Академией окончательно ломается в 1890-х. После реформы Академии 1893 года в неё пригласили тех, кто двадцать лет показывался отдельно. Репин, Шишкин, Куинджи получили мастерские и стали учить. Затяжной конфликт, как формулирует Большая российская энциклопедия, закончился приглашением многих передвижников в педагогический состав Академии — то есть приглашением, а не капитуляцией одной из сторон.
Для Товарищества это был сложный подарок. Вчерашние оппозиционеры стали официальной школой, а молодые художники искали другого: в конце 1890-х появляется «Мир искусства», в начале нового века — Союз русских художников. Многие сильные мастера ушли туда. Передвижные выставки продолжались, но больше не задавали тон. Их стали воспринимать как искусство отцов, честное, но слегка запылённое.
Последние годы Товарищества пришлись на революцию. В 1922 году из Казани в Москву приехал Павел Радимов, ставший последним председателем Товарищества. В том же году появилась Ассоциация художников революционной России, куда перешла часть передвижников, и в ней повествовательный реализм старого Товарищества вскоре станет обязательной программой. Сорок восьмая выставка, открытая в 1923 году, оказалась последней. В том же году Товарищество распалось.
Пятьдесят два года — с 1871-го по 1923-й. Начиналось всё с четырнадцати молодых людей, которые не захотели писать Валгаллу. Закончилось тем, что их манера стала государственным стилем, против которого бунтовали уже другие. Академия, с которой они спорили, по-прежнему стоит на Университетской набережной — там же, где в 1834 году Петербург встречал «Последний день Помпеи» Брюллова, а в 1871-м впервые увидел «Грачей».
Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.