Сюрреализм: от манифеста Бретона до Дали и Магритта
Как кружок парижских поэтов, начитавшихся Фрейда, стал самым знаменитым художественным движением XX века — с манифестом, судом над Дали и лекцией в водолазном скафандре.
Лондон, июнь 1936 года. На трибуну Международной сюрреалистической выставки поднимается человек в глубоководном водолазном скафандре. Это Сальвадор Дали, и он собирается прочитать лекцию о погружении в бессознательное. Слайды он показывает вверх ногами, речь из-под медного шлема не слышна совсем, а потом воздух заканчивается по-настоящему. Поэт Дэвид Гаскойн откручивает шлем гаечным ключом под аплодисменты публики — зал уверен, что удушье входило в программу.
К этому моменту сюрреализму двенадцать лет, и он уже умеет превращать любую случайность в манифест. Но начинался он не с живописи и даже не со скандалов — со слова, оброненного поэтом, и с войны, после которой разум перестал казаться надёжным.
Наш каналБольше историй в нашем TelegramСлово старше движения
Слово «сюрреализм» придумал Гийом Аполлинер. В 1917 году оно впервые появилось в программке к балету «Парад», а затем в подзаголовке его пьесы «Груди Тиресия» — «сюрреалистическая драма». Аполлинер умер в 1918-м и так и не узнал, что подарил имя целой эпохе: слово подобрали молодые поэты, вернувшиеся с фронта.
У движения был и более шумный предшественник. В феврале 1916 года в цюрихском «Кабаре Вольтер» родился дадаизм — яростное отрицание всего, включая искусство и здравый смысл, которые не уберегли Европу от бойни. Даже происхождение слова «дада» достоверно неизвестно: то ли детская «лошадка» из французского словаря, то ли русское «да», то ли марка мыла. Андре Бретон начинал именно как дадаист, но быстро понял: разрушать — мало. Из обломков он решил строить.
Третьим источником стал Зигмунд Фрейд. Бретон, служивший в войну в психиатрическом отделении, читал его работы и применял фрейдовские методы к контуженным солдатам; в 1921 году он добился личной встречи с Фрейдом. Ещё в 1920-м они с Филиппом Супо издали «Магнитные поля» — первую книгу, написанную методом автоматического письма: рукой водит не замысел, а то, что всплывает само.
Диктовка мысли без цензуры
В октябре 1924 года Бретон выпустил «Манифест сюрреализма» — и кружок поэтов стал движением с программой, уставом и дисциплиной. Определение в манифесте написано сухо, как словарная статья, и в этом был вызов.
«Чистый психический автоматизм… диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума» — так Бретон определил сюрреализм в манифесте 1924 года.
Инфраструктура появилась мгновенно. 1 декабря 1924 года вышел первый номер журнала La Révolution surréaliste, в Париже открылось Бюро сюрреалистических исследований. Сюрреализм объявил себя не стилем живописи, а способом жить: граница между сном и явью, разумом и безумием подлежала стиранию.
От дада новое движение отличалось знаком. Дада говорило «нет» — сюрреализм предложил положительную программу: систематическое, почти лабораторное исследование бессознательного. Гойя за сто с лишним лет до того подписал свой офорт «Сон разума рождает чудовищ» — и имел в виду предупреждение. Сюрреалисты прочли ту же формулу как приглашение: чудовища и есть самое интересное.
Предки, назначенные задним числом
У движения, отвергавшего традицию, быстро появилась собственная родословная. Культовой книгой стали «Песни Мальдорора» Лотреамона с их знаменитым сравнением — «прекрасен, как случайная встреча швейной машины и зонтика на анатомическом столе»: случайная встреча далёких вещей стала для сюрреалистов рецептом образа. А в живописи они нашли себе предков на четыре века назад.
Иероним Босх собирал людей, птиц, ягоды и машины пыток в конструкции, которым до сих пор нет названия. Его триптих из Прадо сюрреалисты рассматривали как коллеги — не «что хотел сказать автор», а «как это сделано».
Канон предков закрепил музей. В декабре 1936 года Музей современного искусства в Нью-Йорке открыл выставку «Фантастическое искусство, дада, сюрреализм», и её куратор Альфред Барр повесил рядом с Дали и Эрнстом работы Босха, Арчимбольдо, Гойи, Фюссли и Одилона Редона. Молодое движение получило пятивековую историю — задним числом, зато навсегда.
Арчимбольдо в XVI веке складывал портрет императора Рудольфа II из груш, колосьев и тыкв — двойной образ, в котором глаз мечется между лицом и натюрмортом. Спустя три с лишним века Дали построит на таких двойных образах собственный параноико-критический метод — и объявит его своим изобретением.
«Ночной кошмар» Генри Фюссли из Детройтского института искусств — пожалуй, первая картина европейской живописи, где изображён не сон спящего, а сам сон как существо. На выставке Королевской академии 1782 года публика была скандализирована и очарована одновременно.
Был у сюрреалистов и прямой предшественник-современник — Джорджо де Кирико. Его «метафизическая живопись» 1910-х (само слово «метафизическая» к этим работам, по данным MoMA, применил всё тот же Аполлинер) соединяла на пустых площадях вещи, которым нечего делать рядом: гипсовый торс, резиновую перчатку, зелёный мяч. Сюрреалисты считали его прямым предшественником: соединение несоединимого, которое в «Песни любви» 1914 года ещё выглядит случайностью, они сделали программой. С самим де Кирико группа позже рассорилась — он ушёл в неоклассику, и Бретон счёл это предательством.
Замыкает родословную таможенник Анри Руссо, самоучка, над которым посмеивался парижский салон. Его «Спящая цыганка» 1897 года написана за двадцать семь лет до манифеста, но выглядит так, будто Бретон лично её заказал. Сегодня она висит в MoMA, в нескольких залах от «Постоянства памяти».
Техники вместо вдохновения
Сюрреалисты не доверяли таланту — он слишком послушен разуму. Вместо вдохновения они изобретали процедуры, почти лабораторные протоколы для ловли бессознательного.
Макс Эрнст в 1925 году, разглядывая рассохшийся дощатый пол гостиницы, положил на него лист бумаги и натёр карандашом — так появился фроттаж: фактура дерева сама подсказывала леса, птиц, окаменелости. Его живописный вариант — граттаж, соскабливание краски с холста поверх рельефа. Хуан Миро начинал картину свободным, бесконтрольным жестом и лишь потом «тщательно рассчитывал» вторую стадию — его «Рождение мира» 1925 года поэты-сюрреалисты и окрестили, как новорождённого.
Была и коллективная игра — «изысканный труп». Лист бумаги складывают гармошкой, каждый рисует свою часть существа, не видя чужих. Название дала первая же фраза, полученная Бретоном, Танги, Превером и Дюшаном в 1925 году: «Изысканный труп будет пить молодое вино». Случайность здесь работала художником, а участники — только её инструментами.
Одилон Редон ещё в 1880-е выпускал свои угольные «нуары», утверждая — формула из его записок «Самому себе», — что ставит «логику видимого на службу невидимому». Сюрреалисты техник у него не заимствовали, но интонацию — вполне.
Дали: от любимца до Avida Dollars
Сальвадор Дали вошёл в группу позже всех звёзд — в ноябре 1929 года, после того как Поль Элюар с женой Гала приехали к нему в Кадакес. Гала осталась с Дали — сначала музой, а с 1934 года и женой. Бретон встретил новичка восторженно: в предисловии к первой парижской выставке Дали он назвал его искусство «самым галлюцинаторным из всего созданного» и «настоящей угрозой».
Именно Дали довёл метод до предела. Его «Постоянство памяти» 1931 года с расплавившимися часами — вопреки ожиданиям, картина размером всего 24 на 33 сантиметра, меньше листа А3. В 1932-м её продали в Нью-Йорке за 250 долларов, а ещё через два года анонимный даритель передал её MoMA, где она висит до сих пор. Сам Дали уверял, что мягкие часы не приснились ему, а привиделись после ужина с камамбером, — но это его собственный рассказ, и верить ему стоит ровно настолько, насколько вообще стоит верить Дали.
К этому времени внутри движения уже прошла первая гроза. В «Втором манифесте» — он появился в последнем номере La Révolution surréaliste 15 декабря 1929 года, а в 1930-м вышел книгой — Бретон потребовал от сюрреализма политической дисциплины и поимённо отлучил несогласных. Движение, созданное ради свободы от любого контроля, обзавелось собственной цензурой; эту иронию ему припоминают до сих пор.
Роман с группой закончился судом. В феврале 1934 года сюрреалисты устроили над Дали «товарищеский процесс» по обвинению в заигрывании с фашизмом — тот явился с градусником во рту, симулировал жар и раздевался слой за слоем, превратив трибунал в собственный перформанс. Тогда его простили. В 1939-м, после очередных высказываний о Гитлере и Франко, Бретон исключил его окончательно — а позже сложил из букв Salvador Dalí анаграмму Avida Dollars, «жадный до долларов». Дали прозвище понравилось. Его ответ группе вошёл в историю: «Единственное различие между мной и сюрреалистами в том, что я — сюрреалист».
Тридцать тысяч лондонцев и мешки с углём
К середине 1930-х движение стало всемирным. Лондонскую выставку 1936 года — ту самую, со скафандром, — за три недели посмотрели больше тридцати тысяч человек: 392 работы семидесяти одного автора. В декабре того же года сюрреализм принял Нью-Йорк, а в январе 1938-го Париж: на Международной выставке в галерее Бо-Ар Марсель Дюшан подвесил к потолку 1200 мешков из-под угля, и публика разглядывала картины в темноте, с фонариками. Выставка перестала быть развеской — стала средой, в которую зрителя погружают. Этот приём музеи используют до сих пор.
Война разослала сюрреалистов по миру. Бретон, Эрнст, Массон, Дали оказались в США — и американская живопись получила прививку автоматизма. Молодые нью-йоркские художники, будущие абстрактные экспрессионисты, взяли у беженцев главное: доверие к спонтанному жесту и бессознательному. Так европейский сюрреализм, сам того не планируя, подготовил почву искусству, которое через десятилетие отодвинет Париж на второй план. Похожим образом когда-то насмешка критика дала имя импрессионизму — у больших направлений вообще плохо с планированием.
Сто лет сверхреальности
Пока Дали ссорился с Парижем, в Брюсселе работал его тихий антипод. Рене Магритт носил костюм банковского служащего, писал по расписанию и отказывался объяснять свои картины снами и психоанализом — его оружием был не бред, а логика, доведённая до абсурда. Под аккуратно написанной трубкой он вывел каллиграфическую фразу «Это не трубка» — и был прав: это изображение трубки. «Вероломство образов» 1929 года, с 1978-го живущее в музее Лос-Анджелеса, философы разбирают до сих пор, а «Сын человеческий» 1964-го — господин в котелке с яблоком вместо лица — стал, возможно, самым цитируемым образом движения, хотя хранится в частном собрании.
Каждый развёл сюрреализм в собственную сторону — Магритт в логику, Дали в бред, Миро в знак, Танги в безлюдные горизонты, — и движение пережило и расколы, и смерть Бретона. В России большую ретроспективу Дали показал ГМИИ имени Пушкина осенью 2011 года — около сотни работ приехали из его театра-музея в Фигерасе, который художник построил на руинах сгоревшего театра и где он похоронен в крипте под сценой.
К столетию манифеста, в 2024 году, Центр Помпиду собрал более пятисот работ, выстроив залы спиралью вокруг рукописи Бретона из Национальной библиотеки Франции. Очереди стояли те же, что в 1936-м в Лондоне. Сюрреализм оказался редким случаем: авангард, который не устарел, а растворился в языке — в рекламе, кино и в том, как мы говорим «это какой-то сюрреализм», когда реальность в очередной раз обгоняет сон. Разум спит уже сто лет, и чудовища по-прежнему интереснее всего остального — как и всякое искусство, которое не умеет стоять на месте.
Комментарии
Для читателей «Хроник»
Комментировать могут читатели с профилем. Регистрация бесплатная и занимает несколько секунд.
Пока никто не написал. Начните разговор первым.